smirnoff_v (smirnoff_v) wrote,
smirnoff_v
smirnoff_v

Categories:

Экономические штудии: длинно, нудно и без картинок

В современной экономической науке господствует глубоко сомнительный принцип первичности институционального. Как правило авторами трудов по экономике предполагается, что должны быть произведены те или иные институциональные изменения и вследствие этих институциональных изменений экономика страны должна зашагать семимильными шагами. Все это называется улучшением инвестиционного климата. Вот Белоруссия его усиленно улучшала и по привлекательности для инвестиций вышла на какие-то высокие места. А инвестиций нет.
Даже в экономических моделях, которые базируются на принципе методологического индивидуализма, т.е. «предполагают объяснение общественных явлений в терминах индивидуального поведения» (Lukes, 1973; цит. по:Ходжсон, 2003. С. 98)., трудно найти основания для подобной позиции. Тот же Норт, классик неоинституционального управления вполне понимает, что новые институциональные формы, законы и правила есть следствие деятельности экономических в первую очередь субъектов, обладающих социально-экономических весом, которые, отстаивая свои экономические интересы и меняют в конечном счете институциональную структуру, утверждают правила и законы. Если же уйти от ограничений, накладываемых методологическим индивидуализмом, то можно сказать, что сначала появляются влиятельные социальные коллективы, заинтересованные в определенных правилах игры, а уже они и добиваются изменений и контролируют их адекватное выполнение.

Аргументация рыночиков доходит до прямого вранья. Встретил в одной книге следующее: «Швеция. До открытости и реформ, проведенных министром финансов И.Грипеншдетом в 1860-х годах, это была бедная страна не только по европейским меркам, но даже беднее Конго. Лишь после... открытия страны и ее экономики в Швеции наступила продолжающаяся до сих пор так называемая эпоха «100 лет роста»».

Весь этот абзац не содержит ни слова правды. Швеция, которая до Северной войны была могучей североевропейской империей, конечно обеднела по результатам многолетней войны и поражения в ней, но исторически быстро пришла в норму – конечно, не будучи уже империей. Ее преуспеяние начинается с 20-30х годов 19 века, когда усилился английский (в первую очередь, но не только) спрос на шведское железо. Производство железа привело и к росту производству железных изделий внутри Швеции, что изменило (привело к укрупнению) сельское хозяйство и увеличило его производительность. Эти факторы + демографический рост привели к переизбытку населения, его миграции в города и даже за рубеж и к росту промышленности. К 60-м годам промышленная буржуазия усилилась настолько, что смогла побороть старую, полуфеодальную земельную аристократию и видимым результатом этой борьбы стали реформы в экономике и властных институтах. Очевидно, причиной реформ стали изменения в сфере материального производства, а не наоборот.

Конго же в эту эпоху не существовало. Первый пост на тех территориях, которые в будущем войдут в Республику Конго был основана французами в 1880г. А пока были разнообразные племена чернокожих аборигенов.

В 19 и начале XX века, и это можно было бы назвать изъяном исторический науки, если бы такие представления давно не остались в прошлом, история обращала внимание лишь на действия определенных, «исторических» личностей. Оттуда выводились и теории, в рамках которых деятельность тех или иных лиц была источником социальных изменения. Однако давно стало понятным, что исторические деятели лишь оформляли изменения, происходившие в социально-экономической сфере, выражали интересы тех или иных, восходящих или отступающих с исторической арены групп. Конечно, личность в истории обладает определенной самостоятельностью, но проблема роли личности отражает несколько другой аспект.

Таким образом, вовсе не те или иные законы, правила и институты, принятые и кодифицированные, лежали в основе успешного или неуспешного развития тех или иных обществ и стран, а наоборот – пути социально-экономического развития определяли господство тех или иных формальных и неформальных правил.

Автор книги, (классический либерал рыночник) которую ясейчас рецензирую, в немалом объеме апеллирует у опыту Китая, при этом сколь-нибудь прозрачного и структурированного понимания причин китайских успехов и обусловленности новейшей социально-экономической истории Китая у него нет. При этом он демонстрирует искреннее недоумение, приводя факты, необъяснимые с точки зрения тех принципов, на которых базируются его взгляды. Например, он весьма одобрительно отзывается об институциональных реформах в Китае, полагая именно эти реформы источником китайских успехов. Тем более его удивляет то, что чиновники, которые инициировали и проводили эти успехи сейчас «сидят», очевидно за коррупцию.

Хотя, как раз эти события могли бы дать автору ключ к пониманию закономерностей социальных изменений. Собственно говоря, можно задаться вопросом, а с каких именно событий началось успешное движение КНР по капиталистическому, если без экивоков, пути? Как правило у нас пишут о реформах Дэн Сяопина. На самом деле никакой тайны в этом нет. Начальная точка этой траектории лежит решительном потеплении отношений КНР и США в 70-х годах, причем причины были в первую очередь политическими – речь о союзе против СССР. Уже во-вторых, решались и экономические проблемы обеих стран. Можно, конечно полагать, что ни с того, ни с чего Дэн Сяопин после десятилетий развития страны по определенной траектории в 1978г. принялся реформировать китайскую экономику, однако вряд ли случайным является совпадение начала реформ и подписание «Соглашение о торговых отношениях КНР и США» 1979г., согласно которому стороны взаимно предоставили статус наиболее благоприятствуемой страны, причем очевидно, что сам договор готовился задолго до его формального подписания.

Суть в том, что реформы Дэн Сяопина имели смысл только в одном случае – капитализм развивается тогда, когда капиталистическая экономика имеет рынки сбыта. Наличие рынков является источником успеха капиталистического развития и по сути – единственным источником. Таким образом на рубеже 70-80-х годов для китайских производителей были открыты громадные американские рынки. Только вследствие этого к китайскую экономику стало выгодным инвестировать. Просто по той причине, что произведенное в Китае было куда продать. Даже дешёвая рабочая сила стоит на втором месте, ибо стран с дешёвой рабочей силой много, а вот стран, допущенных на самый большой на тот момент рынок в мире куда меньше. Согласно данным Белой книги китайско-американских отношений «По статистике Китая в 1979 г. объем китайско–американской торговли составил 2,45 млрд. долларов США, в 1996 г.—42,84 млрд. долларов. Совокупный объем торговли за 18 лет составил 260,6 млрд. долларов. С 1979 г. США стали третьим, а в 1996 г.—вторым крупнейшим торговым партнером Китая… Согласно статистике Китая и США, в 1996 г. товары из США составил 11,6 процента общего объема импорта Китая, товары из Китая составили 5,42 процента общего объема импорта США. Соединенные Штаты стали одним из наиболее быстрорастущих рынков сбыта китайских товаров, а Китай, в свою очередь, стал для США одним из наиболее быстро растущих рынков экспорта».

Впрочем, нас интересуют в первую очередь социальные последствия разворачивающихся процессов. А они заключаются в первую очередь в том, что родился и вырос класс китайской буржуазии, причем как мелкой, так и средней и крупной. Решительно выросло ее влияние. И именно наличие социального класса, заинтересованного в определенных правилах игры стало источником институциональных изменений и их законодательного оформления. Сами по себе никакие законы не могут работать и как бы хороши ни были законы и правила, без влиятельных социальных групп, прямой интерес которых заключается в соблюдении и контроле за соблюдением этих правил, такие законы превратятся лишь в благие пожелания. Они будут нарушаться всеми способами и первую скрипку тут будет играть коррупция.

С этой точки зрения понятно, почему деятели, в том числе и те, кто прежде стоял у начала китайский реформ со временем были осуждены за коррупцию. Пока китайская буржуазия была относительно слаба, довольно умозрительные организационные формы – продукты реформ, еще не были насыщены реальной деятельностью людей, или, если говорить об социальных институтах в строгом смысле, понимая под институтами типичные поведенческие комплексы в типичных ситуациях, то можно сказать, что организационные формы уже были, а социальных институтов им советующих еще не было. Разрыв наполняло то, что называют коррупцией. Только со временем сложились и соответствующие социальные группы, и социальные институты. Более того, с ростом влияния, эти социальные группы принялись перестраивать организационные формы и более того контролировать адекватность поведения чиновников и иных представителей власти.

Но вернемся назад и повторим. В основе строительства китайского капитализма лежали рынки сбыта. Рыночные реформы без рынков сбыта однозначно привели бы и ту китайскую экономику, что существовала на момент начала реформ к краху, что вполне доказано судьбой постсоветских экономик, которым свои рынки никто предоставлять и не собирался. Схема совершенно ясна и не требует никаких либеральных фантазий. Просто капитализм растут на рынках сбыта, т.е. растет социальная группа «буржуазия», которая в свою очередь с ростом влияния формирует «правила игры».

Так же вышеописанное демонстрирует совершенную нелепость ставки на внешние инвестиции в ситуации отсутствия привилегированных рынков сбыта. Ибо инвестор инвестирует средства в производство только имея в виду дальнейшие продажи произведенного. Если рынков сбыта нет, возможны только спекулятивные инвестиции.
Поэтому приговор рассусоливаниям отечественных экономистов рыночников насчет «инвестиционного климата», - в белорусской ситуации сделалось следующее:

«По итогам опроса в 2016 году Национальным центром правовой информации 46 иностранных организаций 33 назвали главным барьером для инвестирования в Беларусь падение платежеспособного спроса. Аналогичные результаты получены и при опросе иностранных инвесторов юридической компанией «Арцингер и партнеры» в 2016 году». Собственно, речь и идет о рынках сбыта – в данном случае о внутренних рынках.
Впрочем – есть еще одна форма инвестирования, приватизация… Это та форма, о которой говорят чуть ли не больше, чем о прямых инвестициях. Занятно, что именно тут те, кто воспевает осанну китайским реформам как-то умолкают, не предлагают нам рассмотреть китайский опыт. А ведь дело то состоит в том, что никакой приватизации в Китае не было. Вернее сказать, не было приватизации в сфере крупного индустриального производства. А вот в сфере мелкого бизнеса и на селе приватизация была и вполне успешная, но она наших реформаторов почему-то не очень интересует.

В чем же дело? Во-первых, инвестиции, которые нас интересуют, это не смена собственника, когда прибавочный продукт вместо государства станут получать некие, в конечном счете частные лица, а инвестиции в первую очередь технологические. На самом деле, когда есть рынки сбыта бизнес совсем не нуждается в приватизации существующих предприятий. Но тот, кто приходит со своими технологиями как правило, за исключением редких случаев не нуждается в существующих производственных мощностях. Такой инвестор возводит собственные мощности, собственную технологическую структуру. Так, если в 1978 г. в Китае на предприятия, находившихся в народной собственности, приходилось 77,6% промышленной продукции, а на «коллективные» – 22,4%, то в 2009 г. государственный сектор обеспечивает лишь 26,7% производимой продукции, 26,9% общей прибыли и 20,4% занятости, а частный – соответственно 29,6, 28,0 и 33,7%. Причем в абсолютных цифрах госсектор существенно вырос, а не сократился.

Итак, возникает вопрос, а в чем же смысл приватизации в таком случае? Конечно, трудно охватить все варианты, ради чего государства проводят приватизацию. В некоторых случаях, это привлечение финансовых ресурсов при сохранении государственного контроля. Иногда – такие примеры можно наблюдать во Франции и России, приватизацией пытаются создать крупные концерны в тех или иных сферах экономики, способные на равных противостоять ТНК ради сохранения национальной промышленности. На самом деле влияние государства там все равно остается на весьма высоком уровне, ибо такая приватизация обставляется целым пакетом гласных и негласных условий.

Но если говорить о постсоветском пространстве, то как правило приватизация несет чисто утилизационный характер. Прибыль в таком случае обычно получается за счет утилизационного демпинга, т.е. временного освоения рынков сбыта за счет заниженных цен, а заниженные цены возможны вследствие того, что никаких вложений, никакой амортизации в основные фонды не осуществляется. Т.е. предприятие попросту утилизируется не сразу, в форме продажи на металлолом основных фондов, а в течении определенного срока. При этом создается иллюзия успешной экономической деятельности. Вплоть до полного исчерпания. И это в лучшем случае. В наиболее чистом виде мы могли наблюдать эти процессы на Украине.

Понятно, что в подобном способе бизнеса заинтересованы очень многие люди, причем люди, обладающие средствами и влиянием. Так что найдется немало «экспертов» и «реформаторов», обосновывающих необходимость приватизации. Трагедия в том, что подобный способ «инвестирования» стал причиной создания структурного тупика в социально - экономической системе. В Белоруссии долгое время господствовала идея совместных крупных концернов с Россией. Например, ее сторонником был Мясникович в его бытность премьером. Причем и в Кремле положительно к этому относились. Беда в том, что оказалось, - в России не с кем создавать такие концерны. Крупные собственники, выросшие на приватизации, практически все в той или иной степени никакие не предприниматели, а воры – утилизаторы. Они просто не понимают иного способа ведения дел и с успехом утилизируют совместную корпорацию. Ситуация вроде меняется, но после пары фейлов (те же калийные соли) Минск уже опасается – хотя все равно, по-моему, это единственный путь.
Но еще раз выводы.

1.Не сначала институциональные реформы, а потом цветущий бизнес и рынки сбыта, а наоборот. Сначала рынки сбыта, потом буржуазия со своими интересами, а потом институциональные изменения. Конечно, «потом», это не во времени. Все процессы идут одновременного. Я о первичности как источнике изменений.

2. Там, где нет масштабных рынков сбыта, любые рыночные реформы попросту губительны и для той экономике, что есть. Там, где нет масштабных рынков сбыта, максимум, это кафе и магазинчики можно реформировать.

3. Там, где нет масштабных рынков сбыта, невозможны реальные прямые инвестиции. Все инвестиции в такой ситуации будут либо спекулятивными, либо утилизационными.

4. «Эксперты» по экономической проблематике, касающейся насущных вопросов, продажны. Смотреть нужно на интересы тех, кому они продались. В ряде случае этот интерес может быть вполне прогрессивен – но это редко.

5. Я не продажный:)

P.S.
Во избежание лишних вопросов хотелось бы обратить внимание на еще один момент. Апологеты либерального рынка часто указывают на то, что около 30% китайских госкомпаний убыточны. Это так. Но эти «эксперты» забывают уточнить, что большинство из убыточных компаний убыточны так сказать «планово». Т.е. они продают производимые ими товары и услуги в убыток. Причем они продают так в Китае. Это форма опосредованных государственных субсидий экономике, что сделалось особенно важным с началом мирового экономического кризиса. Впрочем, сейчас есть планы по сокращению или ликвидации 10% убыточных предприятий.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments